Неповторимый мир стихов поэта Маяковского

Поиски единения и родства с миром и людьми особенно выразительно представлены в поэзии Владимира Маяковского. Поэт очень рано осознал себя частью вселенной.

Для Маяковского на протяжении всей его поэтической жизни было характерным сложное восприятие мира как через частную деталь, так и через категорию глобального масштаба. Его дом, улица, город, место для прогулок и арена борьбы – революции – это была его планета Земля. Поэт связал себя с Землей и человеческими и политическими отношениями: она и сестра его, и мать, и идея.

Эта система метафор претерпела определенные изменения в развитии поэтического таланта Маяковского. В дореволюционном творчестве поэта постоянной была ассоциация Земли с продажной женщиной, «обжиревшей, как любовница, которую вылюбил Ротшильд»; в поэме «Про это» (1923 г.) и в массе стихотворений периода – совершенно иные ассоциации. В 1913 году ассоциативная пара имела вид «планета – поэтический образ»: «Идет луна – жена моя»; «Солнце! Отец мой!»; «Земля... Сестра моя!»; «Земля мне любовница» и т. п. В 1923 году компоненты ассоциативной пары меняются местами.

Теперь не мир – отец, и не земля – мать, а отец как мир и мать как земля: отношение тождества или уподобления уступает место отношению сравнения:

Чтоб жить не в жертву дома дырам. Чтоб мог в родне отныне стать отец по крайней мере миром, землей по крайней мере – мать.

Пространственные «размеры» лирического героя Маяковского велики необычайно. Действительно, что можно сказать о размерах того, кто намеревается «солнце моноклем вставить в широко растопыренный глаз», Наполеона «на цепочке повести, как мопса», кт грозит «седобородому и пропахшему ладаном» бог «раскроить» его «отсюда до Аляски» (отсюда – значит от Куоккалы, где была написана поэма «Облако в штанах», – можно представить размах руки новоявленного Гулливера!).

Красный огонь революции – символ борьбы за свободу и равенство, социальный прогресс и мир – искрометно проносится по всем континентам «земных полушарий»:

...вся земная масса, сплошь подмятая под краснозвездные

острия

красная,

сияет вторым Марсом. Это – XXI век. На сотню лет вперед шагнул поэт:

Небылицей покажется кое-кому. А я,

в середине XXI века, на Земле,

среди Федерации Коммун – гражданин ЗЕФЕКА.

Нам сейчас вряд ли покажется «небылицей» и утопией этот мощный поэтический прорыв в будущее. Напротив, мы скорее всего согласимся и с пафосом и с точкой зрения поэта, верно определившего направление поступательного движения истории.

Планетаризм и глобальность самоощущения поэта не были эксцентрикой, призванной возбудить у читателей интерес к новому поэтическому имени или эпатировать обывателя. Их постоянство в творчестве Маяковского – свидетельство того, что планетаризм являлся сущностным элементом мироощущения поэта, его отношения к себе и миру, к людям и человечеству.

Показательно в этом смысле стихотворение «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» (1920 г.). Два труженика, поэт и солнце, ведут разговор о самом главном: о своей работе, необходимой миру, – и метафоричность этого события как-то стушевывается для читателя, в результате чего возникает психологическая возможность буквального прочтения ситуации. Солнце в «Необычайном приключении...» одушевлено настолько, что, читая:

Светить всегда,

светить везде,

до дней последних донца,

светить –

и никаких гвоздей!

Вот лозунг мой –

и солнца! –

ловишь себя на том, что последние две строчки воспринимаются как совершенно естественные: будто солнце, имеющее свой лозунг, – вполне обычное, понятное нам существо.

«Необычайное приключение...» находится в ряду тех произведений Маяковского, в которых отразилось чрезвычайно важное обстоятельство, а именно то, что ощущение поэтом пространства и самого себя в нем эволюционировало от статичности и созерцательности к динамике и активности.

Впервые перемещение лирического героя Маяковского в пространстве и времени вселенной совершается в поэме «Человек» (1916 – 1917 гг.). Пассивное, скованное пребывание лирического субъекта в ограниченном пространстве города, характерное для ранних произведений Маяковского, отмечается в поэме весьма выразительно:

Дрожит душа.

Меж льдов она,

и ей из льдов не выйти!

Вот так и буду,

заколдованный,

набережной Невы идти.

Шагну –

и снова в месте том. Рванусь – и снова зря.

Но вот герой выпивает яд и возносится на небеса:

Всюду теперь! Можно везде мне.

Вырвавшись за пределы «земного притяжения» (в поэтической системе раннего Маяковского это отрицательное понятие), герой поэмы «Человек» разгуливает по «царству небесному», а затем, утомленный, засыпает. Проходят миллионы веков (!), и герой наконец просыпается. «Бурча спросонок», он размышляет:

Сколько их, веков,

успело уйти,

в дребезги дней разбилось о даль... Думаю,

глядя на млечные пути, –

не моя седая развеялась борода ль? –

и это, пожалуй, самый грандиозный образ: едва ли не размерами галактики определяется величина лирического субъекта (который, как уже было сказано, тождествен автору, и поэтому его самоощущение – это и самоощущение автора)...

Поскольку ничего интересного на небе не оказалось («скука одна!»), герой спешит вернуться на Землю, приглашая небесные светила сопровождать его:

Солнце!

Чего расплескалось мантией? Думаешь – кардинал? Довольно лучи обсасывать в спячке. За мной!

Все равно без ножек –

чего вам пачкать?!

И галош не понадобится в грязи земной.

(Кстати, не здесь ли исток того приглашения, с которым'' обращается поэт к солнцу в «Необычайном приключении...»: «Чем так, без дела заходить, ко мне на чай зашло бы...».)

И вот как происходит возвращение героя:

То перекинусь радугой, То хвост завью кометою.

Показываю

мирам

номера

невероятной скорости.

Земных полушарий горсти вижу –

лежат города в них.

Этот небесный акробат, очутившись на асфальте городской улицы, конечно же вправе предположить, что люди, увидев невероятное «сошествие на землю»,

...удивятся неихней силище путешественника неб. Однако ничуть не бывало. Голоса: «Смотрите

должно быть, красильщик с крыши. Еще удачно! Тяжелый хлеб».

Здесь очевидным образом поэтическое сознание противопоставляется обыденному. Но присущей поэтике и философии романтизма оппозиции «гений» – «толпа» здесь, однако, нет.

Маяковскому, если бы он писал свою поэму целиком в романтическом ключе, ничего не стоило показать толпу праздных зевак-обывателей, для которых лежащий на асфальте человек – лишь повод к досужим разговорам и издевательским репликам. Маяковский же заставляет толпу с явным сочувствием (хотя и по-обывательски пассивным) отнестись к падению «красильщика»: еще удачно упал, могло быть хуже...

Но все-таки главное – то, что толпа не в состоянии даже в шутку предположить, что перед нею «путешественник неб», а вовсе не красильщик. Налицо – новая противопоставительная пара, которая одинаково может найти свое место и в системе романтизма и в реалистических системах (критического и урбанистического реализма): поэтическое (свободное) сознание – обыденное сознание.

От поэмы «Человек» тянется легко обнаруживаемый след к поэме «Пятый Интернационал» (1922 г.), в которой характерная для поэмы «Человек» мистическая аллегория заменяется «материалистической» фантастикой. Осуществляется давнишняя мечта поэта:

Сегодня я добился своего. Во вселенной совершилось наиневероятнейшее превращение. Пространств мировых одоления ради, охвата ради веков дистанций я сделался вроде огромнейшей радиостанции.

Наши сотрудники изучают вопрос: штрих-мини-к.


Полезное чтиво по литературе:
Великий поэт своего времени
Тема любви в поэзии Есенина
«Животные люди» - мертвые души – мещане
Большой интерес писателей к реальной жизни
Различные типы характеров в русской литературе