Образ полковника Скалозуба

В меру своего понимания и сил тщится усвоить принципы хозяина и Молчалин.. Например, важность персоны Фомы Фомича он доказывает таким образом: «При трех министрах был начальник отделенья». И себя Молчалин ценит уже довольно высоко: «С тех пор как числюсь по Архивам, три награжденья получил».

Этот примитивно-количественный подход к жизни присущ и полковнику Скалозубу. Только в суждениях его слишком много зловещего смысла, а в его юморе (он ведь пытается острить!) заключена грубость и бестактность хама. Вот образец его «арифметики»: «И офицеров вам начтем, что даже говорят, иные, по-французски»; или:

Княгиня Ласова какая-то здесь есть, Наездница, вдова, но нет примеров,

Чтоб ездило с ней много кавалеров.

На днях расшиблась в пух; Жоке не поддержал, считал он, видно, мух. – И без того она, как слышно, неуклюжа, Теперь ребраще достает, Так для поддержки ищет мужа.

Но высшим достижением этой «арифметики» и подлинным перлом ее надо признать объяснение бравым полковником его успехов по службе; гробовым мраком и холодом несет от этого объяснения:

Довольно счастлив я в товарищах моих, Вакансии как раз открыты; То старших выключат иных, Другие, смотришь, перебиты.

Здесь, пожалуй, следовало бы дать ремарку в духе чеховской поэтики: «пауза». Неловкое мелчание должно хоть на несколько мгновений воцариться в гостиной Фамусова.

Чацкий слышит это в величайшей степени омерзительное признание и не произносит ни слова. Фамусов, по-видимому, замечает лишь отсутствие необходимого такта в откровенно хамском высказывании Скалозуба и спешит смягчить его смысл. «Да, чем кого господь поищет, вознесет», – бормочет он. Чувствуется некоторое замешательство в странном синтаксисе этой реплики; не сразу и догадаешься, что значит этот набор слов: «чем кого господь поищет, вознесет» – попробуйте-ка без усилий установить связь между членами этого предложения!

Но каким бы солдафоном Скалозуб ни был, сколько бы ни выказал он тупости и безнравственности – Фамусову он ближе, чем Чацкий. Ближе и тем, что «золотой мешок и метит в генералы», и тем, что от него уж во всяком случае не дождешься даже намека на вольнодумство. И с этим чурбаном в мундире Фамусов дипломатичен, тонокТ обходителен. Сколько ловкости в его реакции на замечание Скалозуба о брате, который «службу вдруг оставил» (удивив этим всех, потому что «чин следовал ему») и «в деревне книги стал читать». Будь это брат Чацкого, Фамусов наверняка повел бы себя иначе, высказался определенно и грубо. Но брат Скалозуба! Фамусов даже как будто перебивает полковника, точно боясь, что тот скажет еще что-нибудь о своем брате – такое, что бросит тень и на самого Скалозуба как родственника: «Вот молодость!., читать!., а после хвать!..»

Отточия, введенные в эту фразу Грибоедовым, показывают беспокойную работу мысли Фамусова, которому надо мгновенно сообразить, как ответить правильно: ведь речь идет, с одной стороны, о явном «нарушителе» порядка, а с другой стороны, о браге Скалозуба... Фамусов, словно спохватившись, быстро переводит разговор на самого Скалозуба:

Вы повели себя исправно,

Давно полковники, а служите недавно.

Тут одна только форма множественного числа чего стоит: «полковники»! Человек, который намного старше своего собеседника, подобострастен, как лакей. Но уж совершенно изумительна эта логическая фигура: «давно полковники, а служите недавно». Разумеется, понятно, что хочет сказать Фамусов: хотя Скалозуб на военной службе недавно (лет 5 – 6, вероятно), ему удалось быстро продвинуться по служебной лестнице.

Что касается Чацкого, то, стоило ему заикнуться о сватовстве к Софье, Фамусов атакует его прямо или косвенно. Но и тут он ведет себя крайне осмотрительно. В разговоре со Скалозубом, например, он боится, что Чацкий скомпрометирует его в глазах Скалозуба своим «вольтерьянством» («Хороши ж у тебя друзья», – подумает полковник). «Эй, завяжи на память узелок», – довольно грубо обрывает он Чацкого, когда тот подает реплику насчет новых домов и старых предрассудков. А чтобы Скалозуб не испытал никаких отрицательных эмоций, Фамусов представляет ему Чацкого с максимальной мягкостью в рекомендации; сказать о Чацком лучше он уже просто не способен:

...Вот-с Чацкого, мне друга,

Андрея Ильича покойного сынок,

Не служит, то есть в том он пользы не находит.

Но захоти: так был бы деловой.

Жаль, очень жаль, он малый с головой,

И славно пишет, переводит.

Нельзя не пожалеть, что с эдаким умом...

В перебивающей эту аттестацию реплике Чацкого («Нельзя ли пожалеть об ком-нибудь другом?») можно заметить понимание фальшивости фамусовских сожалений. Но у Фамусова не только фальшь, но еще и страх упасть в глазах Скалозуба, и желание ввести полковника в заблуждение относительно подлинного умонастроения Чацкого.

Однако стоит ситуации измениться – и: «Я первый, я открыл, давно дивлюсь я, как никто его не свяжет! Попробуй о властях, и невесть что наскажет!» В этом восклицании в один узел сплелись и первейшая забота Фамусова – вывести Чацкого из игры, и его непримиримая вражда к передовой идеологии эпохи: Но политический донос, высказанный публично, все-таки не может быть свидетельством радения Фамусова об общественном благополучии и государственных интересах (вспомним: «Мне что дело, что не дело, –обычай мой такой...» И т. д.). У таких, как Фамусов, идейная непримиримость является всего лишь маскировкой личной неприязни к человеку, невозможности ужиться с человеком, который «немножко повыше прочих».


Полезное чтиво по литературе:
Величина пространства Фамусова
Люди с умирающими душами в творчестве Гоголя
Стремление личности к свободе в образе Катерины
Чеховский образ личности учителя Никитина
Что такое «романтика» мещанина