Образ Владимира Бельтова в романе Герцена

« – Конечно, странно, – заметил Дмитрий Яковлевич, – просто непонятно, зачем людям даются такие силы и стремления, которых некуда употребить. Всякий зверь ловко приспособлен природой к известной форме жизни. А человек... не ошибка ли тут какая-нибудь?

Просто сердцу и уму противно согласиться в возможности того, чтоб прекрасные силы и стремления давались людям для того, чтобы они разъедали их собственную грудь. На что же это?

– Вы совершенно правы, – с жаром возразил Бельтов, – и с этой точки вы не выпутаетесь из вопроса. Дело в том, что силы сами по себе беспрерывно развиваются, подготовляются, а потребности на них определяются историей. Вы, верно, знаете, что в Москве всякое утро выходит толпа работников, поденщиков и наемных людей на вольное место; одних берут, и они идут работать; другие, долго ждавши, с понурыми головами плетутся домой, а всего чаще в кабак; точно так и во всех делах человеческих: кандидатов на все довольно – занадобится истории, она берет их; нет – их дело, как промаячить жизнь. Оттого-то это забавное а propos всех деятелей. Занадобились Франции полководцы – и пошли Дюмурье, Гош, Наполеон со своими маршалами ...конца нет; пришли времена мирные – и о военных способностях ни слуху, ни духу.

– Но что же делается с остальными? – спросила грустным голосом Любовь Александровна.

Как случится; часть их потухает и делается толпой, часть идет населять далекие страны, галеры, доставлять практику палачам; разумеется, это не вдруг, – сначала они делаются трактирными удальцами, игроками, потом, смотря по призванию, туристами по большим дорогам или по маленьким переулкам. Случится по дороге услышать клич – декорации переменяются: разбойника нет, а есть Ермак, покоритель Сибири. Всего реже выходят из них тихие, добрые люди; их беспокоят у домашнего очага едкие мысли. Действительно, странные вещи приходят в голову человеку, когда у него нет выхода, когда жажда деятельности бродит болезненным началом в мозгу, в сердце и надобно сидеть, сложа руки... а мышцы так здоровы, а крови в жилах такая бездна... Одно может спасти тогда человека и поглотить его... это встреча ... встреча с...

Он не договорил».

Бельтов еще поболее, чем Онегин, аналитик, сердцевед, широк во взглядах и умен; он сильнее томится отсутствием поля деятельности. Сильнее к нему ненависть провинциального дворянства, уездных и губернских обывателей. Уже через месяц после того, как Бельтов, вернувшийся в Россию из Европы, где он пытался «найти себя», поселился в городе NN, его возненавидели и помещики, и чиновники. «В числе ненавидевших были такие, которые его в глаза не знали; другие, если не знали, то не имели никаких сношений с ним; это была с их стороны ненависть чистая, бескорыстная, но и самые бескорыстные чувства имеют какую-нибудь причину. Причину нелюбви к Бельтову разгадать нетрудно. Помещики и чиновники составляли свои, более или менее замкнутые круги, но круги близкие, родственные; у них были свои интересы, свои ссоры, свои братии, свое общественное мнение, свои обычаи, общие, впрочем, помещикам всех губерний и чиновникам всей империи».

Таким образом, Бельтов оказывается в отношениях идеологического антагонизма не только с непосредственно окружающими его представителями помещичье-бюрократического государства, но и со всем самодержавно-крепостническим строем России. И все потому, что он был человек, «любивший все то, что эти господа терпеть не могут, читавший вредные книжонки все то время, когда они занимались полезными картами»; что он «с своим камердинером обращался так вежливо, что это оскорбляло гостя», что он «с дамами говорил, как с людьми».

На примере отношения провинциального общества к Владимиру Бельтову можно хорошо понять, что такое идеологическая непримиримость. Это не противостояние не сходных, но равноправных идей, а несовместимость образов жизни и миропонимании; это столкновение неравноценных культур. Борьбу их решает не логика: в борьбе несовместимых идеологий побеждает не тот, кто скажет умнее своего противника, не тот, чья идея лучше, а тот, кто сумеет утвердить свой образ жизни, разрушив весь жизненный уклад враждебной стороны. (Это, кстати, очень хорошо понимают наши идеологические противники, которые, с помощью отобранной специально пропагандистской информации, пытаются навязать нам стандарты такого быта, который совершенно противоположен законам урбанистического общежития ...)


Полезное чтиво по литературе:
Образы эгоистов-бунтарей в русской литературе
Евгений Онегин – эгоист поневоле?
Новые личности в новой русской литературе
Беспокойство души художника
Особенности личности Лопухова и Кирсанова