Образы эгоистов-бунтарей в русской литературе

Русская литература XIX века глубоко и всесторонне показала нарастание идеологического антагонизма между силами, желавшими или требовавшими коренных преобразований в государственном устройстве, и силами охранительными – будь они консервативными или либеральными.

До романа А. М. Горького «Мать» русская литература не могла показать сознательную борьбу людей за свое освобождение, но созревание экономического, политического и морального краха помещиков она показала блестяще.

Начало этого краха следует, по-видимому, связывать с началом выделения из паразитической помещичьей среды людей, не желающих иметь ничего общего с безнравственным миром себялюбцев. Сначала Стародум – умный и честный дворянин, побывавший в вельможах и не ужившийся с придворными – людьми неумными и бесчестными. Затем Чацкий – молодой представитель московского дворянства, человек открытый, с острым и глубоким умом, патриот и антимещанин; его разрыв с фамусовским кругом – свидетельство его несовместимости с паразитирующим обществом.

Стародум и Чацкий, каждый по-своему, бунтари; их отделение от общества, в котором идет «война всех против всех» и в то же время существует сплоченность против тех, кто посягает на его устои, говорит о том, что нравственно здоровый человек в «загрязненной» социальной среде – это безусловная аномалия, и среда всегда позаботится о том, чтобы вытолкнуть, изгнать из себя такого человека.

Стародум и Чацкий представляют собой и разные эпохи, и разные характеры, но между ними есть несомненная общность: это люди активного протеста, это люди, новые для своего времени. Такие – всегда лидеры, и всегда они были редки.

Люди типа Онегина, Печорина, Бельтова – не лидеры, у них, в отличие от Стародума и Чацкого, нет определенной программы жизни и действий, и, может быть, именно в этом смысле они обыкновенны, хотя каждый из них (особенно Печорин) – яркая индивидуальность.

Каждый из них в иные часы своей жизни мог бы сказать о себе пушкинскими строками из стихотворения «Дар напрасный, дар случайный...».

Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум.

Таких людей в самодержавной России всегда было больше, чем носителей активного протеста (тот факт, что литературой конца XVIII – начала XIX века они не отражены, не может служить доказательством их совершенного отсутствия в эпоху, например, Фонвизина или Грибоедова: просто они не сделались еще социально заметными, не стали приметой времени).

В 40-е годы этот тип несколько видоизменился. Уже Лермонтов указал на рефлексию как на преобладающую личностную черту героя своего времени (т. е. конца 30-х годов). Рефлексия у «героя 40-х годов» переходит в самобичевание и ведет к апатии и ничегонеделанию, сопровождается «благими порывами».

Психологически точно изобразил эту разновидность носителя пассивного протеста из среды дворянской интеллигенции Н. А. Некрасов, лирический герой которого с горечью признается:

Я за то глубоко презираю себя,

Что живу – день за днем бесполезно губя;

Что я, силы своей не пытав ни на чем,

Осудил сам себя беспощадным судом,

И, лениво твердя: я ничтожен, я слаб!

Добровольно всю жизнь пресмыкался как раб;

Что, доживши кой-как до тридцатой весны,

Не скопил я себе хоть богатой казны,

Чтоб глупцы у моих пресмыкаяися ног,

Да и умник подчас позавидовать мог!

Я за то глубоко презираю себя,

Что потратил свой век, никого не любя,

Что любить я хочу... что люблю я весь мир,

А брожу дикарем – бесприютен и сир,

И что злоба во мне и сильна и дика,

А хватаюсь за нож – замирает рука!

Многое в этом стихотворении буквальному прочтению не подлежит, здесь много аллюзий (намеков), указывающих на такие стороны общественного бытия личности, которые только современникам поэта были понятны вполне.

Однако в целом смысл стихотворения ясен и нам: его героя рефлексия заела до того, что он, желающий любить весь мир и бороться со злом, не в состоянии осуществить себя в действии. Есть что-то совсем не гамлетовское, что-то небывалое в этом причудливом сочетании любви, злобы, душевной лени и трусости. Самобичевание для этого невротика-индивидуалиста становится средством самооправдания и самопокаяния: осудил себя человек «беспощадным судом» – и как бы исповедался перед собою, очистил совесть. Конечно, это поведение социально одинокой личности, поведение эгоиста. Но эгоисты бывают разные. Вспомним, что Белинский указывал на существование двух главных, по его мнению, разновидностей эгоизма:

«Эгоисты бывают двух родов. Эгоисты первого разряда – люди без всяких заносчивых или мечтательных притязаний; они не понимают, как может человек любить кого-нибудь, кроме себя, и потому они нисколько не стараются скрывать своей пламенной любви к собственным их особам; если их дела идут плохо, они худощавы, бледны, злы, низки, подлы, предатели, клеветники; если их дела идут хорошо, они толсты, жирны, румяны, веселы, добры, выгодами делиться ни с кем не станут, но угощать готовы не только полезных, даже вовсе бесполезных им людей. Это эгоисты по натуре или по причине дурного воспитания. Эгоисты второго разряда почти никогда не бывают толсты и румяны; по большей части этот народ больной и скучающий. Бросаясь всюду, везде ища то счастья, то рассеяния, они нигде не находят ни того, ни другого с той минуты, как обольщения юности оставляют их. Эти люди часто доходят до старости к добрым действиям, до самоотвержения в пользу ближних; но беда в том, что они в добре хотят искать то счастья, то развлечения, тогда как в добре следовало бы им искать только добра».

А дальше Белинский пишет фразу, как будто специально предназначенную для нашего времени: «Если подобные люди живут в обществе, представляющем полную возможность для каждого из его членов стремиться своею деятельностью к осуществлению идеала истины и блага, – о них без запинки можно сказать, что суетность и мелкое самолюбие, заглушив в них добрые элементы, сделали их эгоистами». («Сочинения Александра Пушкина. Статья восьмая».)

Выгодные цены на кондиционеры спб для квартиры и быстрая доставка здесь


Полезное чтиво по литературе:
Евгений Онегин – эгоист поневоле?
Новые личности в новой русской литературе
Беспокойство души художника
Особенности личности Лопухова и Кирсанова
Что обеспечит свободное развитие индивидов