Противопоставление образов Фамусова и Чацкого

Через несколько десятилетий духовные «потомки» Фамусова доведут его консервативность до идиотизма.

«Зимою нужно печи топить, – глубокомысленно замечает чеховский герой, – а летом и без печей тепло». «Без пищи люди не могут существовать»... Приятно сознавать, особенно перед смертью, что Волга все-таки впадает, куда ей положено, и лошади до сих пор едят именно овес и сено, а не что-нибудь неслыханное. Все в мире остается по-прежнему, все устроено прекрасно и в высшей степени целесообразно, и это как-то успокаивает душу. И ни за что на свете ты не отвечаешь, и не надо ничего делать, а тем более переделывать: все уже сделано и устроено, как надо. Но когда порядок нарушается... О, тогда беда!

И ты, сударыня, чуть из постели прыг,

С мужчиной! с молодым! – Занятье для девицы!

Ибо это непристойность: ни свет ни заря девушка оказывается вместе с молодым человеком – «Нельзя, чтобы случайно!». Случайность – тоже своеобразное нарушение порядка.

(Но особенно хорошо здесь это «с молодым». Ведь только что Фамусову было сказано неприятное: «Опомнитесь, вы старики» – и еще жива обида, а тут вдруг возникает ситуация, напоминающая о торжестве молодости... больно!)

Лиза не без основания опасается, что в гневе барин разгонит всю дворню; пророчески звучат ее слова, обращенные к Софье:

Запрет он вас; – добро еще со мной,

А то, помилуй бог, как разом

Меня, Молчалина и всех с двора долой.

Жизнь постоянно нарушает порядок, создаваемый усилиями обывателя, – и Лиза, наблюдательная и очень неглупая, «создание живое», не может не нарушать царящих в доме Фамусова «правил поведения»; и все-таки для нее сила порядка – сила враждебная, пугающая. Лиза – довольно смелая девушка и в обиду себя не даст, но «барство дикое» отразилось на ее личности: Лиза приспособилась к характеру госпожи и к причудам барина и одновременно от них отчуждена. Это дает ей основания сделать вывод: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Это один из первых в русской литературе примеров психологического противостояния, – человека-раба человеку-рабовладельцу, – которое пока пассивно и неопасно для Фамусова. Куда страшнее для него открытое наступление на устои, поддерживающие его психологию, образ жизни, верования. Он, царь и бог для своих домашних, вдруг сталкивается в стенах своего дома с силой, победить которую не в состоянии.

Характерно, что критику Чацкого, направленную против раболепия в дворянской среде (явление по преимуществу социально-психологическое), Фамусов воспринимает как политически опасную акцию: «Ах! боже мой! он карбонари! ... Опасный человек! ... Он вольность хочет проповедать!.. Да он властей не признает!» И решительный вывод: «Строжайше б запретил я этим господам на выстрел подъезжать к столицам».

Но что собственно такого ужасного говорит ему Чацкий, этот, в сущности, юнец, у которого не только нет богатства и чинов, но который даже не видит проку в управлении имением и в службе, позволяющей, по словам Молчалина, «и награжденья брать, и весело пожить»? Ужасного в речах Чацкого открыто и прямо ничего нет, но смысл-то этих речей в том, что вся, как мы бы сказали сегодня, ценностная ориентация Фамусова гроша ломаного не стоит, что все, чему поклоняется Фамусов, – предрассудки, что теперь уже так жить нельзя, как жили отцы, «что нынче смех страшит и держит стыд в узде», что «отечества отцы» богаты грабительством, что «клиенты-иностранцы» не воскресят «прошедшего житья подлейшие черты»... Что ни фраза, то приговор всему, что для Фамусова свято. ...Прошедшее житье.! Это для Чацкого оно прошедшее, а Фамусов молится на него, он застрял в этом прошедшем и с ужасом и отвращением наблюдает меняющуюся современность. Кое в чем даже как будто сходится с Чацким: например, в неприятии заграничных мод.

Нет, как мало все-таки надо для того, чтобы растревожить и возмутить Фамусова. Разве Чацкий призывает к уничтожению крепостного права? Или неодобрительно высказывается о царствующей фамилии? Ведь все его филиппики сводятся к мысли, что старый, екатерининский век – не только минувший, но и миновавший, ушедший безвозвратно век, и что теперь прежнее лицемерие и холопство вызывают громкое общественное осуждение. Казалось бы, сам лицемер и ханжа, Фамусов должен был бы приспособиться к новым веяниям. Сумел же по-своему приспособиться к новой обстановке Репетилов... Но нет, Фамусов не так беспринципен, «Нынче свет уж не таков», – заявляет Чацкий, и это-то, пожалуй, тревожит Фамусова больше всего. Ему не только не понятна, но и глубоко враждебна мысль об изменчивости таких монументальных понятий, как «свет», мир, век. Сам по себе мир измениться не может! И если бы не «эти господа», «волтерьянцы» и «фармазоны», своими богопротивными проповедями смущающие народ, – все веками оставалось бы на своих местах. «Он вольность хочет проповедать!» Для Фамусова «вольность» что для других «анархия». Вольность – это для него разгул людей, не желающих смотреть, «как делали отцы», это разнообразие «людей, и дел, и мнений», «безумных», конечно, потому что безумно все, что противоположно фамусовским убеждениям.


Полезное чтиво по литературе:
Отношение Фамусова к высказываниям Чацкого
Образ полковника Скалозуба
Величина пространства Фамусова
Люди с умирающими душами в творчестве Гоголя
Стремление личности к свободе в образе Катерины