Величина пространства Фамусова

Жизненный кругозор Фамусова чрезвычайно узок. Все помыслы, все житейские программы Фамусова осуществляются на тесном пространстве, замкнутом в пределах «дом – служба». Самое большое пространство, осознаваемое им как «свое», положительное, – барская Москва. То, что находится за ее пределами, воспринимается как пространство со знаком минус. Тверь – это уже что-то далекое, захолустье; Саратов – и вовсе глушь, антипространство, где могут жить только «антилюди», – ссыльные, неблагонадежные, нищие.

Софья не отстает от своего батюшки в этом-отношении. Как вспыхивает, как оскорбляется она за свой круг, за московский «свет», когда Чацкий его критикует. «Го-пенье на Москву. Что значит видеть свет!» – с иронией перебивает она Чацкого.

Конечно, это не патриотизм.

Святое понятие это в фамусовской среде так же узко, как тальи у гвардейцев первой армии, которыми так гордится Скалозуб. Московские девушки потому «к военным так и льнут», что патриотки! Ограниченность и шаткость такого «патриотизма» становятся очевидны, если сравнить его с отношением к Москве богомолки Феклуши из «Грозы» Островского. Ее точку зрения разделяет Марфа Игнатьевна Кабанова, живущая безвыездно в провинциальном городишке. «Вот у вас, – говорит Феклуша, – в этакой прекрасный вечер редко кто и за вороты-то выйдет посидеть; а в Москве-то теперь гульбища да игрища, а по улицам-то грохот идет, стон стоит». Для Феклуши не только Москва, но и другие города с их «суетой» и «беготней» составляют пространство отрицательное (ад!), а городок Калинов с его благочинной тишиной – рай. «Еще у вас в городе рай и тишина, а по другим городам так просто Содом...»

Обывательское сознание всегда ищет и находит ближайшие причины тех или иных явлений действительности, будь то общественные или природные явления; а если их не находит, то прибегает к фантастическим вымыслам (люди с песьими головами, огнедышащий змий в «Грозе»). .

Одной из причин изменения нравов молодежи, по мнению Фамусова, является нездоровое влияние заграничных мод, рассадником которых стал Кузнецкий мост:

А все Кузнецкий мост и вечные французы,

Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:

Губители карманов и сердец!

Когда избавит нас творец

От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок!

И книжных и бисквитных лавок!

Замечательно в этой тираде не только то, что шляпки и булавки угрожают благонравию и расшатывают нравственность, но более замечательно то, что Фамусов ставит рядом как равноправные понятия такие далекие в общем-то друг от друга вещи, как карманы и сердца, книжные и бисквитные лавки.

- Причины распространившихся безумных «людей, и дел, и мнений» Фамусову ясны: «Ученье – вот чума, ученость – вот причина...» Отчасти это, конечно, верно. Но искать причины того, откуда берутся ученость и стремление к ученью, Фамусову в голову не придет никогда. Потому что ему изначально понятно: все зло – от книг. В его-то собственной жизни книги – это своего рода снотворное («Ей сна нет от французских книг, – говорит он о Софье, – а мне от русских больно спится»). Но, в принципе, можно вполне обойтись без книг, тем более что если сжечь все (!) книги, то всякое зло исчезнет.

Книги, ученье, ученость – все это страшно потому, что утверждает существование мира более широкого, более ценного, более разнообразного.

«Ужасный век!» – негодует Фамусов. «Все умудрились не по летам». В этой сентенции схвачено сразу двойное нарушение порядка: во-первых, нарушен регламент («все умудрились» раньше положенного срока), а во-вторых, проявляется непочтительность к старшим (молодежь умнее стариков – виданное ли дело!).

Для Софьи умный Чацкий как личность гораздо ниже Молчалина, сравнивая их, она отдает решительное предпочтение «безумному» Молчалину:

Конечно, нет в нем этого ума,

Что гений для иных, а для иных чума,

Который скор, блестящ и скоро опротивит,

Который свет ругает наповал,

Чтоб свет о нем хоть что-нибудь сказал;

Да этакий ли ум семейство осчастливит?

У отца Софьи на этот счет не вопрос, а решительное утверждение. Противопоставляя богатого глупца малоимущему умнику, Фамусов нисколько не сомневается в своей правоте, заявляя с некоторым даже апломбом:

Будь плохенький, да если наберется Душ тысячки две родовых, – Тот и жених.

Другой хоть прытче будь, надутый всяким чванством,

Пускай себе разумником слыви, А в семью не включат. На нас не подиви. Ведь только здесь еще и дорожат дворянством.

Горе от ума и счастье без ума – вот полярные жизненные ситуации, с блеском переданные Грибоедовым в комедии.


Полезное чтиво по литературе:
Люди с умирающими душами в творчестве Гоголя
Стремление личности к свободе в образе Катерины
Чеховский образ личности учителя Никитина
Что такое «романтика» мещанина
Жизнь обыкновенных людей