Жизнь обыкновенных людей

Обыкновенная, казалось бы, женская «слабость» – одеваться красиво и со вкусом – у Ольги Ивановны превращается в тактический прием, наряду со столовой в русском вкусе и спальней-пещерой, призванный выиграть «стратегически» важное «сражение» – приобщиться к великим людям.

День Ольги Ивановны состоял, как правило, из разъездов: то к портнихе, то к знакомой актрисе, то в мастерскую художника. «И везде ее встречали весело и дружелюбно и уверяли ее, что она хорошая, милая, редкая ... Те, которых она называла знаменитыми и великими, принимали ее, как свою, как ровню, и пророчили ей в один голос, что при ее талантах, вкусе и уме, если она не разбросается, выйдет большой толк».

Со знаменитыми людьми она знакомилась быстро: «Стоило кому-нибудь прославиться хоть немножко и заставить о себе говорить, как она уж знакомилась с ним, в тот же день дружилась и приглашала к себе. Всякое новое знакомство было для нее сущим праздником. Она боготворила знаменитых людей, гордилась ими и каждую ночь видела их во сне. Она жаждала их и никак не могла утолить своей жажды. Старые уходили и забывались, приходили на смену им новые, но и к этим она скоро привыкала или разочаровывалась в них и начинала жадно искать новых и новых великих людей, находила и опять искала».

И вот здесь Чехов задает нам вопрос, на который мы должны ответить сами – для чего? Для чего вся эта суета, это коллекционирование знаменитостей? Вопрос не такой уж простой; хотя мы как будто почти ответили па него. Но дело-то все в том, что для «знаменитых людей» Ольга Ивановна действительно своя, для них она в самом деле «хорошая, милая, редкая».

Это нам, читающим рассказ о ней, Ольга Ивановна в общем понятна, поскольку здесь она литературный персонаж и мы узнаем о ней то, чего в самой жизни окружающие человека люди узнать либо не могут, либо не хотят в силу своих приятельских отношений с этим человеком ... Мы как-то слишком легко всегда «разделываемся» с литературными героями, особенно если причисляем их к разряду отрицательных.

Но настоящий художник потому и обращает на них свой беспристрастный (гуманный и беспощадный) взгляд, что в реальной жизни они представляют собой силу, препятствующую нормальному развитию человеческого общества; воспринимаются они как «хорошие, милые, редкие», а в то же время своим нелепым жизненным стилем делают то, что жизнь засоряется и портится от их присутствия в ней.

У таких людей, как Ольга Ивановна, по всей видимости, полная, интересная, интеллектуальная жизнь. Они должны чувствовать себя счастливыми, и им, вероятно, завидуют. Но в том-то вся и беда, что люди, живущие ради внешнего блеска, сверкающие разнообразными талантами только для того, чтобы кто-то высоко оценил их, похвалил, признал за ними талант, – эти люди не могут быть и не бывают в подлинном смысле слова счастливыми. Ведь все у них делается для себя.

У Фонвизина мы читаем прямое, без обиняков, суждение по этому поводу. Его высказывает Стародум: «Разве тот счастлив, кто счастлив один?» Вопрос, разумеется, риторический. У Чехова вопрос менее риторичен и менее определен, но в этом вопросе большая человеческая боль и недоумение – для чего? Для чего человек огромные возможности, заложенные в нем, тратит на пустяки, делает жизнь свою и вокруг себя убыточной?

Герой рассказа Чехова «Скрипка Ротшильда», гробовщик-нелюдим Яков Иванов, прожив семьдесят лет, вдруг понял, что жизнь его прошла зря, что вся она состояла из одних убытков. «...Впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад – там ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берет. И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? ...Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? ...Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу».

Десятки лет Яков Иванов жил только в актуальном времени и ближайшем пространстве: делал лишь то, что диктовалось обстоятельствами, замкнутыми в узкой сфере «здесь-сейчас»; время, в котором он жил, исчислялось несколькими днями, пространство простиралось не дальше губернского города (сам он жил в маленьком уездном городке, который был «хуже деревни»); притязания его ограничивались желанием иметь дом в губернском городе, да еще желанием, чтобы его «уважительно звали Яковом Матвеичем».

Но неожиданное нравственное прозрение сразу изменило его представления о времени и вызвало чувства, которых никогда раньше он не испытывал. Он вдруг стал думать о том, «что от смерти будет одна только польза: не надо ни есть, ни пить, ни платить податей, ни обижать людей, а так как человек лежит в могилке не один год, а сотни, тысячи лет, то, если сосчитать, польза окажется громадная. От жизни человеку – убыток, а от смерти – польза. Это соображение, конечно, справедливо, но все-таки обидно и горько: зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы?..».

Замечательно, что эти мысли приходят к человеку, который по профессии был гробовщиком, т. е. жил смертью других людей! И еще более замечательно то, что, прозрев и увидев громадность жизни и трагизм своего бесполезного существования в ней, Яков Иванов, раньше просто игравший на скрипке с целью получения небольшого дохода, создал прекрасную мелодию, став творцом в подлинном смысле слова. Песня его полюбилась в городе (после смерти Якова ее играл музыкант Ротшильд, которому Яков, умирая, подарил свою скрипку) – а это значит, что жизнь угрюмого гробовщика – подлинная жизнь – началась после его смерти, воплотившись в печальной, трогающей душу мелодии.

Так вот что спасает человека, вот что придает смысл его существованию и вводит его в жизнь других людей – творчество. Не потребительство, а творчество, в каких бы формах оно ни проявлялось и какой бы ни измерялось величиной. И борьба с мещанством – это прежде всего борьба за полное раскрытие всех заложенных в личности творческих начал.


Полезное чтиво по литературе:
Какова жизнь Чацкого в окружении людей типа Фамусова
Образ Евгения Онегина в русской литературе
Анализируя внутренний мир Онегина
Образ Владимира Бельтова в романе Герцена
Образы эгоистов-бунтарей в русской литературе