Военное положение в городе

Сообщение по радио: «Война!» – застало детвору у Володарского моста. День сразу помрачнел. Домой возвратились подавленные: «Что же будет?»

Жизнь резко переменилась. Заклеивали окна широкими бумажными лентами. Людмила беспрестанно поглядывала на дорогу: не идет ли почтальон с весточкой из Краматорска? Вечерами выходила вместе со взрослыми дежурить во двор. Залезала на крышу, где уже появились щипцы для захвата зажигалок и ящики с песком. С бьющимся от волнения сердцем смотрела в тревожное небо, где прожекторы, словно молнии, разрезали тьму. Вскоре Невскую заставу начали бомбить. Взрывы сотрясали дом: люстра металась под потолком, со стен осыпалась штукатурка. Иногда казалось, что следующая бомба непременно рухнет на крышу: фашистские стервятники целились в Володарский мост, в заводы вдоль Невы.

– Тебе надо уезжать из Петербурга. Надо ехать к матери, – сказала соседка. – Фрицы, говорят, уже к Колпино вышли.

И Людмилу отправили в Краматорск. Но и там уже гремели взрывы. То и дело радио предупреждало: «Воздушная тревога!» В городе началась эвакуация. С очередным эшелоном должны были уехать и Моховы. При посадке в вагоны началась бомбежка. Марию Борисовну ранило осколком в голову. Всю в крови, без сознания ее увезли в госпиталь. А куда, в какой – не сказали. Забыв про вещи, Людмила металась по перрону. Сердце разрывалось от отчаяния: и уезжать без мамы нельзя, и оставаться одной страшно. Побежала в завком: там знают Моховых, там наверняка скажут, куда увезли маму...

Хмурый мужчина в военной форме сжигал в печке бумаги. Выслушав сбивчивый рассказ девочки, взглянул на часы: «Эшелон твой уже ушел. А других больше не будет. Ожидай мать в городе...»

И Людмила осталась одна в опустевшей квартире, в доме, который то и дело сотрясали волны бомбовых ударов. Она видела, как взрывали завод, как падали трубы ТЭЦ. В памяти запечатлелась страшная картина: самая главная труба сначала поднялась вверх, оторвалась от земли, а потом повернулась и медленно стала опускаться вниз. У девочки все сжалось внутри, брызнули слезы. Вспоминались слова отца: «От ТЭЦ – и свет, и тепло!» Не стало ТЭЦ – не стало ни света, ни тепла...

Был октябрь сорок первого года. Осенние сумерки опускались рано. Заполняли комнату темнотой. Не слышно было заводских гудков, по которым Людмила привыкла узнавать время. Всего мучительнее были длинные-предлинные ночи, наполненные гнетущей тишиной. В холодной, пустой квартире было очень одиноко. Девочка забиралась под одеяло, брала с собой мамино платье, закутывалась в него и тихо причитала: «Мамочка, где ты?»

Вскоре стал мучить голод. Запасов никаких. Дома остались лишь банки прошлогоднего варенья. Выручили соседи – папины и мамины друзья, которые остались в городе. Кормили, делясь всем, что было у них. В те невероятно тяжелые дни Людмила особенно остро почувствовала, как велика цена внимания и сердечности. Через горькие испытания проведет девочку война. Но и в самые ужасные минуты Людмила не потеряет веры в людей. Даже когда ей очень дорого обойдется доверчивость, она будет убеждена: все же хороших людей больше и правда всегда за ними.

Она, как и многие в городе, надеялась: фашистов отбросят, и вернется мама: «Непременно вернется. Мы же не можем быть врозь. Не можем...» Однажды, не вынеся томительного ожидания, Людмила спрятала в небольшой узел галстук, пару сухарей и картофелин, ушла пешком по направлению к Славянску: ей сказали, что раненых будто бы отправили туда. К полудню прошагала порядочное расстояние...

И вдруг заметила впереди серую колонну на дороге, услыхала треск мотоциклов, чужую речь. Она тотчас бросилась в канаву, прижалась к земле, стараясь исчезнуть в побуревшей траве: «Немцы!»

Она увидела их в первый раз – врагов своей страны, своих врагов, фашистов, которые несли кровь и смерть, горе и страдания. Увидела, чтобы никогда не забыть их, похожих на железных чудовищ, – железные подковы резко отбивали Шаг, на широком ремне с большой железной пряжкой висели железная зеленая каска, железный котелок и нож. Рукава у них были закатаны до локтей, все они были высокие, наглые, самоуверенные: громко смеялись, громко разговаривали. И шли они от Славянска.

«Значит, и там фашисты», – догадалась Людмила, еще плотнее прижимаясь к земле. Ночью – через огороды – вернулась домой. Спрятала под матрац красный галстук. А утром на дверях увидела первые приказы немецкого командования. Все они заканчивались словом «расстрел». Расстрел за любое неповиновение фашистам.


Полезное чтиво:
Девочка и старинная скрипка
Что сказала учительница
Боец спасает девочку
След войны в судьбе учительницы
Следопытский поиск в классе
Рассказ о дяде Анатолии
Гибель Константина Сильченко